2 сентября, 2014

«А мне теперь, когда я стал старше, уже непонятно, зачем я говорил те слова, для чего шутил?..»

Бумажка, возраст: не указан

Давно уже была идея написать сюда с этаким воодушевляющим письмом, мол, котята, не все сказки в реальной жизни остаются без хэппи-эндов, и вот — оно, наконец, родилось.

История моя началась так, как начинается большинство трагедий — с шутки. На фоне моды, а также популярного в свое время «пацанчества» мой гардероб сузился до толстовок и футболок размера L и джинсов. Все — прямиком из мужских отделов.

Так что имело место быть шуточке, которая закрепилась вскоре за мной мужским именем Володя. Появилась фейковая страничка ВКонтакте, все окружение было извещено: «Иначе, как Володей, не звать, и вообще обращайтесь по-человечески, как к пацану».

Шли месяцы. Каждое обращение «Молодой человек!» в мою сторону было настоящим комплиментом. Это было подобно игре в разведчика, и, что бы мне ни говорили, «Штирлиц все равно шел по коридору».

Одним зимним вечером я просматривала очередную текстовую ролевую с мыслью о том, что если есть кто-то, кто занял персонажа, вместе с которым мне хотелось бы играть, то, так и быть, регистрируюсь. А нет — так и суда нет.

Персонаж был занят ею.

Не прошло двух дней, как она мне написала.

Не прошло месяца, как ролевая была заброшена, и существовала только лишь наше с ней общение.

Она была старше меня, она была как вспышка.

Плохо уже помнится, как я описывала ее тогда своим подругам, какое это было восхищение. Те понимающе отшучивались: «Вот, Володь, нашел, что искал».

Я не помню и того, как это все изменилось и превратилось из какого-то обоюдного обожания во влюбленность. Не было признаний, не было предложений, ничего, что обычно должно быть. Была данность, известная и мне, и ей: я люблю тебя.

Но рано или поздно на чемодане радистки были обнаружены советские отпечатки, а во мне заговорил голос совести: слушай, вы хоть и виделись пару раз за последний год, но она все еще уверена, что ты — ее молодой человек, а не девушка.

Я не знала, как могу признаться в этом.

Я не знала, как справлюсь с панической атакой там, рядом с ней, если она захлестывала меня наедине с собой.

Я знала только то, что если меня не станет для нее — меня не станет вообще на этом свете.

Как-то раз она, с примесью смущения и отвращения, рассказала, что ей призналась в любви знакомая девушка. Отложив телефон, улегшись на кровать, я плакала, пока не промокла моя подушка.

В таком состоянии меня и обнаружила мама, и я не нашла иного выхода, кроме как рассказать ей всё, с поправкой на то, что «она» была в моей истории просто подругой.

Мама была расстроена и сконфужена. Однако не сказала ничего, что могло бы ухудшить мое состояние, а вместо того предложила поговорить об этом с ее знакомым психологом.

Всё целиком моя мама узнала полугодием позже, от моего отца, который как-то раз отнюдь не случайно прочел мою переписку не самого приличного содержания.

В ту ночь мне казалось, что родителей у меня больше нет. Я никогда не думала, что заслужила эти взгляды, полные отвращения, которые делали мне одолжение тем, что вообще соглашались говорить со мной.

Через несколько недель все утряслось, уповая на то, что моя мама — довольно разумный человек, а мой отец просто быстро прощает, к тому же, той ночью он выпил с горя, и, может, что-то забылось.

Сейчас, по прошествии двух лет, мы вернулись с мамой к тому случаю. Она сказала, что очень хотела бы, чтобы этого не происходило никогда, и она бы никогда не поступила так, как поступила. Видеть искреннее сожаление за свою прошлую ярость в ее глазах было для меня чем-то спасительным.

Я почти ничего не скажу о моем психологе, А. В., скажу лишь, что без него я с этим бы не справилась. Я обрела взрослого советника, которому смогла рассказать абсолютно всё, даже то, что себе рассказывать боялась, который помог мне повзрослеть психологически, делать шаги, не совершая ошибок.

Мы с А. В. пришли к единственному верному выходу: необходимо признаться. К концу второго или третьего месяца нашего с А. В. общения я приняла это решение сама.

Так что я уже стояла у выхода из метро, ждала ее, и в моем кармане мужского пальто лежало письмо, написанное впопыхах на уроке русского языка, письмо в слезных разводах. Я отдала его ей и попросила открыть, когда мы разъедемся по домам. В письме, в общем и целом, говорилось о том, что если ей захочется — то я исчезну, только пусть знает, о том, что я чувствую, и как ее за все благодарю.

Торговый центр, уединенный уголок, в волнах панической атаки я отпускаю ее руку, прошу сесть. Встать. Сесть.

«— Как меня зовут?
— Володя».

Качаю головой и представляюсь официальной выдержкой из паспорта. Дальше — бессвязный поток слов, почти бред, льющийся из горла, в котором застрял непробиваемый комок, и глаза мои были сухи от горечи.

Она обняла меня. Выругалась. Сказала, что я напугала ее. За руку проводила и посадила меня в маршрутку. Уже в пути я получила сообщение, от которого у меня, наконец, потекли слезы. «Может, мир потерял самого лучшего парня, но обрел самую лучшую девушку».

Я не знаю, почему Господь ко мне так милостив, что пройдя через кризисы куда больше этого, балансировав на грани куда острее этой, мы существуем вместе уже три года.

Безусловно, я уже другая, и она — тоже.

Теперь я умею любить себя, ее и мир вокруг, и после всех стараний, приложенных к тому, чтобы были «мы», я говорю: да, я могу существовать без нее. Но я сделаю всё, что существовать вместе с ней.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, конечно, никогда не идентифицировала себя с мальчиком. Я всегда была девочкой, я выросла в девушку, которая, может, сделает в этой жизни что-то хорошее.

И, как писал Чехов: «А мне теперь, когда я стал старше, уже непонятно, зачем я говорил те слова, для чего шутил?..»

Милые дети-404, я знаю по себе, что Господь не дает вам испытаний, которые вам не по силам. Будьте решительны и вдумчивы.

С безграничным уважением, Бумажка